У независимых западных наблюдателей в том кто стоит за атакой на резиденцию Путина, сомнений нет.
Джиллиан Шутте анализирует атаку беспилотников на резиденцию Путина 29 декабря, утверждая, что это была операция британских спецслужб. Она считает, что за этим скорее всего, стоит MI6. Цель - сорвать мирные переговоры по Украине.
Великобритания выигрывает от затянувшегося конфликта, поскольку мирное урегулирование снизит её стратегическое влияние.
Основной тезис статьи Джеффри Д. Сакса заключается в том, что Европа на протяжении двух столетий неоднократно отвергала мир с Россией, отказываясь признавать ее законные интересы безопасности. Вместо того чтобы рассматривать эти интересы как предмет переговоров, Европа трактовала их как моральные проступки, подлежащие сопротивлению или сдерживанию. Эта модель поведения сохранялась при различных российских режимах – царском, советском и постсоветском, указывая на то, что проблема заключается не столько в российской идеологии, сколько в устойчивом нежелании Европы воспринимать Россию как равноправного игрока в сфере безопасности.
Автор утверждает, что Европа последовательно применяет двойные стандарты. Она считает собственное применение силы, формирование альянсов и влияние легитимными, в то время как аналогичное поведение России, особенно у ее границ, интерпретируется как дестабилизирующее и незаконное. Это структурное предубеждение, или "русофобия", не является просто эмоциональной враждебностью, а представляет собой системное искажение, предполагающее, что Россия – исключение из нормальных дипломатических правил, а ее интересы априори нелегитимны.
Сакс прослеживает эту закономерность через четыре исторических периода. В XIX веке Россия превратилась из центрального гаранта европейского баланса в обозначенную угрозу, кульминацией чего стала Крымская война, начатая Западом из "морализованной враждебности". Меморандум Погодина 1853 года ярко демонстрирует эти двойные стандарты. В межвоенный период отказ Запада от интеграции СССР в систему коллективной безопасности и последующий провал альянса против фашизма привели к катастрофе Второй мировой войны. В начале Холодной войны Запад вновь отверг возможности для мира, игнорировав предложения Сталина по нейтралитету Германии. Наконец, в постсоветскую эпоху, вместо "общеевропейского дома" Горбачева, был выбран путь расширения НАТО и асимметричной архитектуры безопасности, направленной "вокруг России", а не "вместе с ней".
Последствия такого пренебрежения интересами России очевидны сегодня в войне на Украине, коллапсе контроля над ядерными вооружениями и энергетических потрясениях в Европе. Автор заключает, что прочный мир в Европе требует признания законности интересов безопасности России, а не апеляций к какому-то воздушному доверию. В противном случае Европа будет продолжать платить всё более высокую цену за свой отказ от мира. Сакс прямо пишет: "
Европейская русофобия и отказ Европы от мира: двухвековой провал
Европейская русофобия и отказ Европы от мира: двухвековой провал
Джеффри Д. Сакс — университетский профессор и директор Центра устойчивого развития Колумбийского университета, президент Сети решений ООН в области устойчивого развития.
Европа неоднократно отвергала мир с Россией в моменты, когда урегулирование путем переговоров было вполне доступно, и эти отказы всякий раз оказывались глубоко контрпродуктивными. С девятнадцатого века и по сей день к озабоченностям России в сфере безопасности относятся не как к законным интересам, подлежащим обсуждению в рамках более широкого европейского порядка, а как к моральным проступкам, которым необходимо сопротивляться, которые нужно сдерживать или подавлять. Эта модель сохранялась при радикально разных российских режимах — царском, советском и постсоветском, — что наводит на мысль: проблема кроется не столько в российской идеологии, сколько в устойчивом нежелании Европы признать Россию легитимным и равноправным субъектом безопасности.
Мой аргумент не в том, что Россия всегда была исключительно благожелательной или заслуживающей полного доверия. Скорее, речь идет о том, что Европа последовательно применяла двойные стандарты в трактовке безопасности. Европа рассматривает собственное применение силы, создание альянсов и имперское или постимперское влияние как норму и законное право, в то время как аналогичное поведение России — особенно у ее собственных границ — истолковывается как изначально дестабилизирующее и неправомерное. Эта асимметрия сузила пространство для дипломатии, лишила компромисс легитимности и сделала войну более вероятной. Более того, этот саморазрушительный цикл остается определяющей чертой европейско-российских отношений и в XXI веке.
Постоянным провалом на протяжении всей этой истории была неспособность — или нежелание — Европы проводить различие между российской агрессией и действиями России по обеспечению собственной безопасности. В разные периоды действия, которые в Европе истолковывались как доказательство врожденного российского экспансионизма, с точки зрения Москвы были попытками снизить уязвимость в обстановке, воспринимаемой как все более враждебная. Между тем, Европа неизменно трактовала собственное построение альянсов, военное развертывание и институциональное расширение как благожелательные и оборонительные шаги, даже когда эти меры напрямую сокращали стратегическую глубину России. Эта асимметрия лежит в основе «дилеммы безопасности», которая неоднократно перерастала в конфликт: оборона одной стороны признается законной, в то время как страх другой стороны отбрасывается как паранойя или недобросовестность.
Западную русофобию не следует понимать просто как эмоциональную враждебность к русским или русской культуре. Напротив, она действует как структурное предубеждение, встроенное в европейское мышление о безопасности: это допущение, что Россия является исключением из нормальных дипломатических правил. Если за другими великими державами признается наличие законных интересов безопасности, которые необходимо уравновешивать и учитывать, то интересы России считаются нелегитимными, пока не доказано обратное. Это допущение переживает смену режимов, идеологий и лидеров. Оно превращает политические разногласия в моральные абсолюты и делает компромисс подозрительным. В результате русофобия функционирует не столько как чувство, сколько как системное искажение, которое раз за разом подрывает собственную безопасность Европы.
Я прослеживаю эту закономерность через четыре крупные исторические дуги. Во-первых, я рассматриваю XIX век, начиная с центральной роли России в «Европейском концерте» после 1815 года и ее последующего превращения в «официальную угрозу» для Европы. Крымская война предстает как основополагающая травма современной русофобии: это была война по выбору, развязанная Британией и Францией, несмотря на возможность дипломатического компромисса; война, движимая морализаторской враждебностью Запада и имперской тревогой, а не неизбежной необходимостью. Меморандум Погодина 1853 года о двойных стандартах Запада с знаменитой пометкой царя Николая I на полях — «В том-то и всё дело» — служит не просто историческим анекдотом, но аналитическим ключом к пониманию европейских двойных стандартов и вполне понятных страхов и обид России.
<...>
Истоки структурной русофобии
Повторяющаяся неспособность Европы построить мир с Россией не является продуктом правления Путина, коммунизма или даже идеологии двадцатого века. Она гораздо старше — и она структурна. Вновь и вновь к озабоченностям России в сфере безопасности Европа относилась не как к законным интересам, подлежащим обсуждению, а как к моральным преступлениям. В этом смысле история начинается с трансформации России в XIX веке из со-гаранта европейского равновесия в главную угрозу континента.
После разгрома Наполеона в 1815 году Россия не была на периферии Европы; она была в ее центре. Россия вынесла на себе решающую долю бремени в победе над Наполеоном, а царь был главным архитектором постнаполеоновского устройства. «Европейский концерт» строился на негласном постулате: мир требует, чтобы великие державы признавали друг друга легитимными заинтересованными сторонами и управляли кризисами путем консультаций, а не посредством морализаторской демонизации. Однако уже через поколение в британской и французской политической культуре набрал силу контртезис: Россия — это не нормальная великая держава, а цивилизационная опасность, чьи требования, даже локальные и оборонительные, следует рассматривать как по сути своей экспансионистские и потому неприемлемые.
Этот сдвиг с поразительной ясностью запечатлен в документе, который Орландо Файджес в книге «Крымская война: История» (2010) выделяет как написанный на стыке дипломатии и войны: в меморандуме Михаила Погодина царю Николаю I в 1853 году. Погодин перечисляет эпизоды западного принуждения и имперского насилия — далекие завоевания и войны по выбору — и противопоставляет их возмущению Европы действиями России в сопредельных регионах:
«Франция отнимает у Турции Алжир, и почти каждый год Англия аннексирует еще одно индийское княжество: все это не нарушает равновесия сил; но когда Россия занимает Молдавию и Валахию, пусть даже только временно, это нарушает равновесие сил. Франция занимает Рим и остается там несколько лет в мирное время: это ничего; но Россия только помышляет занять Константинополь, и мир в Европе под угрозой. Англичане объявляют войну китайцам, которые, похоже, их обидели: никто не имеет права вмешиваться; но Россия обязана спрашивать у Европы разрешения, если ссорится со своим соседом. Англия грозит Греции, поддерживая ложные притязания жалкого еврея, и сжигает ее флот: это законное действие; но Россия требует договора для защиты миллионов христиан, и это считается усилением ее позиций на Востоке в ущерб равновесию сил».
Погодин заключает: «Мы не можем ждать от Запада ничего, кроме слепой ненависти и злобы», на что Николай, как известно, написал на полях: «В том-то и всё дело».
Переписка Погодина и Николая важна, поскольку она очерчивает повторяющуюся патологию, которая возвращается в каждом крупном эпизоде в дальнейшем. Европа раз за разом будет настаивать на универсальной легитимности собственных требований безопасности, рассматривая при этом требования России как фальшивые или подозрительные. Такая позиция создает особый вид нестабильности: она делает компромисс политически нелегитимным в западных столицах, приводя к краху дипломатии не потому, что сделка невозможна, а потому, что признание интересов России трактуется как моральная ошибка.
Крымская война стала первым решающим проявлением этой динамики. Хотя непосредственный кризис был связан с упадком Османской империи и спорами о святых местах, глубинный вопрос заключался в том, будет ли позволено России обеспечить себе признанные позиции в черноморско-балканской сфере, не будучи при этом заклейменной как хищник. Современные дипломатические реконструкции подчеркивают, что Крымский кризис отличался от более ранних «восточных кризисов», поскольку кооперативные привычки «Концерта» уже разрушались, а британское общественное мнение качнулось в сторону крайней антироссийской позиции, сузившей пространство для урегулирования.
Что делает этот эпизод столь показательным, так это то, что переговорный результат был доступен. «Венская нота» была призвана примирить российские озабоченности с османским суверенитетом и сохранить мир. Однако она рухнула на фоне недоверия и политических стимулов к эскалации. За этим последовала Крымская война. Она не была «необходимой» в каком-либо строгом стратегическом смысле; она стала вероятной, потому что компромисс Британии и Франции с Россией стал политически токсичным. Последствия для Европы оказались саморазрушительными: огромные потери, отсутствие прочной архитектуры безопасности и укоренение идеологического рефлекса, согласно которому Россия рассматривалась как исключение из нормального торга великих держав. Другими словами, Европа не достигла безопасности, отвергнув озабоченности России. Напротив, она породила более длительный цикл враждебности, который сделал управление последующими кризисами еще более трудным.
________________________________________
Военная кампания Запада против большевизма
Этот цикл продолжился и в эпоху революционного разлома 1917 года. Когда тип режима в России изменился, Запад не перешел от соперничества к нейтралитету; вместо этого он перешел к активной интервенции, расценивая существование суверенного российского государства вне западной опеки как нечто нетерпимое.
Большевистская революция и последовавшая за ней Гражданская война породили сложный конфликт с участием красных, белых, националистических движений и иностранных армий. Принципиально важно, что западные державы не просто «наблюдали» за исходом. Они осуществили военное вмешательство в Россию на огромных пространствах — на Русском Севере, на подступах к Балтике, в Черном море, в Сибири и на Дальнем Востоке — под предлогами, которые стремительно менялись от вопросов военной логистики до смены режима.
Можно признать стандартное «официальное» обоснование начальной интервенции: страх, что военные запасы попадут в руки немцев после выхода России из Первой мировой войны, и желание вновь открыть Восточный фронт. Однако после капитуляции Германии в ноябре 1918 года интервенция не прекратилась; она мутировала. Эта трансформация объясняет, почему данный эпизод имеет столь глубокое значение: он выявляет готовность, даже посреди разрухи Первой мировой войны, применить силу, чтобы сформировать внутреннее политическое будущее России.
Книга Дэвида Фоглсонга «Секретная война Америки против большевизма» (1995), опубликованная издательством Университета Северной Каролины (UNC Press) и остающаяся стандартным научным источником по политике США, фиксирует это с предельной точностью. Фоглсонг рассматривает американскую интервенцию не как беспорядочное побочное действие, а как последовательные усилия, направленные на то, чтобы не дать большевизму консолидировать власть. Недавние качественные исторические повествования вновь вернули этот эпизод в поле общественного внимания; в частности, Анна Рид в книге «Мерзкая маленькая война» (2024) описывает западную интервенцию как плохо исполненную, но целенаправленную попытку опрокинуть большевистскую революцию 1917 года.
Сам географический охват интервенции показателен, ибо он подрывает более поздние утверждения Запада о том, что страхи России были лишь паранойей. Войска союзников высадились в Архангельске и Мурманске для действий на Русском Севере; в Сибири они вошли через Владивосток и двигались вдоль железнодорожных коридоров; японские войска развернулись в огромном масштабе на Дальнем Востоке; а на юге проводились высадки и операции вокруг Одессы и Севастополя. Даже беглый обзор дат и театров военных действий интервенции — с ноября 1917 года до начала 1920-х годов — демонстрирует устойчивость иностранного присутствия и огромный масштаб его охвата.
И это были не просто «советники» или символическое присутствие. Западные силы снабжали, вооружали, а в некоторых случаях фактически руководили белыми формированиями. Державы-интервенты оказались втянуты в моральную и политическую неприглядность белого движения, включая реакционные программы и жестокие зверства. Эта реальность делает данный эпизод особенно разрушительным для западных моральных нарративов: Запад не просто выступал против большевизма; он часто делал это, объединяясь с силами, чья жестокость и цели войны плохо уживались с более поздними претензиями Запада на либеральную легитимность.
С точки зрения Москвы, эта интервенция подтвердила предупреждение, сделанное Погодиным десятилетиями ранее: Европа и Соединенные Штаты были готовы применить силу, чтобы определить, будет ли позволено России существовать как автономной державе. Этот эпизод стал основополагающим для советской памяти, укрепив убежденность в том, что западные державы пытались задушить революцию в колыбели. Он продемонстрировал, что западная моральная риторика о мире и порядке может беспрепятственно сосуществовать с силовыми кампаниями, когда на кону стоит суверенитет России.
Интервенция также породила решающее последствие второго порядка. Вступив в Гражданскую войну в России, Запад непреднамеренно укрепил легитимность большевиков внутри страны. Присутствие иностранных армий и поддерживаемых из-за рубежа белых сил позволило большевикам заявить, что они защищают независимость России от имперского окружения. Исторические исследования неизменно отмечают, насколько эффективно большевики использовали присутствие союзников для пропаганды и легитимации. Иными словами, попытка «сломать» большевизм помогла консолидировать тот самый режим, который она стремилась уничтожить.
Эта динамика раскрывает точный исторический цикл: русофобия оказывается стратегически контрпродуктивной для Европы. Она толкает западные державы к политике принуждения, которая не решает проблему, а усугубляет ее. Она порождает у России обиды и страхи в сфере безопасности, которые более поздние западные лидеры будут отвергать как иррациональную паранойю. Более того, она сужает будущее дипломатическое пространство, приучая Россию — вне зависимости от ее режима — к мысли, что западные обещания урегулирования могут быть неискренними.
К началу 1920-х годов, когда иностранные войска ушли, а советское государство укрепилось, Европа уже сделала два судьбоносных выбора, которые будут звучать на протяжении всего следующего столетия. Во-первых, она помогла взрастить политическую культуру, превращающую управляемые споры — подобные Крымскому кризису — в крупные войны из-за отказа рассматривать интересы России как законные. Во-вторых, посредством военной интервенции она продемонстрировала готовность использовать силу не просто для противодействия российской экспансии, но для формирования российского суверенитета и исхода борьбы за власть внутри страны. Эти решения не стабилизировали Европу; напротив, они посеяли семена последующих катастроф: краха системы коллективной безопасности в межвоенный период, перманентной милитаризации Холодной войны и возвращения к эскалации на границах в эпоху после Холодной войны.
________________________________________
Коллективная безопасность и выбор против России
К середине 1920-х годов Европа столкнулась с Россией, которая пережила все попытки её уничтожить — революцию, гражданскую войну, голод и прямую иностранную военную интервенцию. Советское государство, возникшее в итоге, было бедным, травмированным и глубоко подозрительным, но также безошибочно суверенным. Именно в этот момент Европа оказалась перед выбором, который будет повторяться вновь и вновь: относиться ли к этой России как к легитимному субъекту безопасности, чьи интересы должны быть включены в европейский порядок, или как к вечному изгою, чьими озабоченностями можно пренебречь, отложить их или подавить. Европа выбрала второе, и цена этого выбора оказалась огромной.
Наследие интервенции союзников в годы Гражданской войны отбрасывало длинную тень на всю последующую дипломатию. С точки зрения Москвы, Европа не просто не соглашалась с большевистской идеологией; она пыталась силой решить внутреннее политическое будущее России. Этот опыт имел глубокое значение. Он сформировал советские представления о намерениях Запада и породил глубокий скептицизм в отношении западных гарантий. Вместо того чтобы признать эту историю и искать примирения, европейская дипломатия часто вела себя так, словно недоверие Советов было иррациональным — модель поведения, которая сохранится и в годы Холодной войны, и после нее.
В течение 1920-х годов Европа колебалась между тактическим взаимодействием и стратегическим исключением. Договоры, подобные Рапалльскому (1922), демонстрировали, что Германия, сама будучи изгоем после Версаля, могла прагматично взаимодействовать с Советской Россией. Однако для Британии и Франции взаимодействие с Москвой оставалось временным и инструментальным. СССР терпели, когда это служило британским и французским интересам, и отодвигали в сторону, когда нет. Не было предпринято ни одной серьезной попытки интегрировать Россию в прочную архитектуру европейской безопасности на равных правах.
В 1930-е годы эта двойственность переросла в нечто гораздо более опасное и саморазрушительное. В то время как подъем Гитлера создавал экзистенциальную угрозу для Европы, ведущие державы континента неоднократно трактовали большевизм как бо́льшую опасность. Это была не просто риторика; это формировало конкретные политические решения: отказ от альянсов, задержку гарантий и подрыв сдерживания.
Важно подчеркнуть, что это не был провал исключительно англо-американцев, и это не та история, где Европу пассивно несло идеологическими течениями. Европейские правительства обладали субъектностью, и они действовали решительно — и катастрофически. Франция, Британия и Польша раз за разом делали стратегический выбор, исключавший Советский Союз из договоренностей по европейской безопасности, даже когда участие Советов укрепило бы сдерживание гитлеровской Германии. Французские лидеры предпочитали систему двусторонних гарантий в Восточной Европе, которая сохраняла французское влияние, но избегала интеграции в сфере безопасности с Москвой. Польша, при молчаливой поддержке Лондона и Парижа, отказывала советским войскам в праве транзита даже для защиты Чехословакии, ставя свой страх перед советским присутствием выше неминуемой опасности немецкой агрессии. Это не были мелкие решения. Они отражали предпочтение Европы: лучше попытаться управлять гитлеровским ревизионизмом, чем инкорпорировать советскую мощь; лучше рискнуть нацистской экспансией, чем легитимизировать Россию как партнера по безопасности. В этом смысле Европа не просто не сумела построить коллективную безопасность с Россией; она активно выбрала альтернативную логику безопасности, которая исключала Россию и в конечном итоге рухнула под тяжестью собственных противоречий.
Здесь решающее значение имеют архивные работы Майкла Джабары Карли. Его исследования показывают, что Советский Союз, особенно при наркоме иностранных дел Максиме Литвинове, предпринимал последовательные, явные и хорошо задокументированные усилия по созданию системы коллективной безопасности против нацистской Германии. Это не были туманные жесты. Они включали предложения о договорах взаимопомощи, военной координации и прямых гарантиях для таких государств, как Чехословакия. Карли показывает, что вступление СССР в Лигу Наций в 1934 году сопровождалось искренними попытками Москвы привести в действие механизмы коллективного сдерживания, а не просто стремлением к легитимности.
Однако эти усилия разбились о западную идеологическую иерархию, в которой антикоммунизм перевешивал антифашизм. В Лондоне и Париже политические элиты боялись, что союз с Москвой легитимизирует большевизм как внутри их стран, так и на международной арене. Как документально подтверждает Карли, британские и французские политики зачастую беспокоились меньше об угрозах Гитлера, чем о политических последствиях сотрудничества с СССР. К Советскому Союзу относились не как к необходимому партнеру против общей угрозы, а как к обузе, чье включение «заразит» европейскую политику.
Эта иерархия имела глубокие стратегические последствия. Политика умиротворения в отношении Германии была не просто ошибочным прочтением Гитлера; она была продуктом мировоззрения, которое трактовало нацистский ревизионизм как потенциально управляемый, а советскую власть — как изначально подрывную. Отказ Польши пропустить советские войска для защиты Чехословакии — позиция, сохранявшаяся при молчаливой поддержке Запада, — весьма символичен. Европейские государства предпочли риск немецкой агрессии определенности советского участия, даже когда это участие носило явно оборонительный характер.
Кульминацией этого провала стал 1939 год. Англо-французские переговоры с Советским Союзом в Москве не были саботированы советским двуличием, вопреки позднейшей мифологии. Они провалились, потому что Британия и Франция не желали брать на себя связывающие обязательства или признавать СССР равным военным партнером. Реконструкция событий, выполненная Карли, показывает, что западные делегации прибыли в Москву без полномочий на переговоры, без чувства срочности и без политической поддержки для заключения реального союза. Когда советская сторона неоднократно задавала главный вопрос любого альянса — «Готовы ли вы действовать?» — ответ на практике был отрицательным.
Последовавший за этим пакт Молотова — Риббентропа с тех пор используется как задним числом придуманное оправдание западного недоверия. Работа Карли переворачивает эту логику. Пакт был не причиной провала Европы, а его следствием. Он появился после долгих лет отказа Запада строить коллективную безопасность с Россией. Это было жестокое, циничное и трагическое решение — но оно было принято в контексте, когда Британия, Франция и Польша уже отвергли мир с Россией в той единственной форме, которая могла бы остановить Гитлера.
Результат был катастрофическим. Европа заплатила цену не только кровью и разрушениями, но и потерей субъектности. Война, которую Европа не смогла предотвратить, уничтожила ее мощь, истощила ее общества и низвела континент до роли главного поля битвы сверхдержав. В очередной раз отказ от мира с Россией не принес безопасности; он привел к гораздо худшей войне в гораздо худших условиях.
Можно было ожидать, что сам масштаб этой катастрофы заставит переосмыслить подход Европы к России после 1945 года. Этого не произошло.
________________________________________
От Потсдама до НАТО: Архитектура исключения
Непосредственно послевоенные годы ознаменовались стремительным переходом от союза к конфронтации. Еще до капитуляции Германии Черчилль шокирующим образом поручил британским военным планировщикам рассмотреть возможность немедленного конфликта с Советским Союзом. План «Операция "Немыслимое"», составленный в 1945 году, предусматривал использование англо-американской мощи — и даже перевооруженных немецких частей — для навязывания России воли Запада в 1945 году или вскоре после этого. Хотя этот план был признан нереалистичным с военной точки зрения и в конечном счете отложен, само его существование показывает, насколько глубоко укоренилось убеждение, что российская мощь нелегитимна и при необходимости должна быть ограничена силой.
Западная дипломатия в отношении Советского Союза потерпела аналогичный провал. Европе следовало бы признать, что Советский Союз вынес основную тяжесть победы над Гитлером — потеряв 27 миллионов человек, — и что озабоченность России по поводу перевооружения Германии была абсолютно реальной. Европе следовало усвоить урок: прочный мир требует явного учета коренных интересов безопасности России, и прежде всего — предотвращения возрождения военизированной Германии, которая могла бы вновь угрожать восточным равнинам Европы.
Формально, на дипломатическом уровне, этот урок был поначалу принят. В Ялте и, что более важно, в Потсдаме летом 1945 года победившие союзники достигли четкого консенсуса по основным принципам управления послевоенной Германией: демилитаризация, денацификация, демократизация, декартелизация и репарации. Германию следовало рассматривать как единое экономическое целое; ее вооруженные силы должны были быть распущены; а ее будущая политическая ориентация должна была определяться без перевооружения или блоковых обязательств.
Для Советского Союза эти принципы не были абстракцией; они были вопросом выживания. Дважды за тридцать лет Германия вторгалась в Россию, причиняя разрушения масштаба, не имеющего аналогов в европейской истории. Советские потери во Второй мировой войне сформировали у Москвы взгляд на безопасность, который невозможно понять без признания этой травмы. Нейтралитет и постоянная демилитаризация Германии были не разменной монетой; с советской точки зрения, это были минимальные условия для стабильного послевоенного порядка.
На Потсдамской конференции в июле 1945 года эти озабоченности были официально признаны. Союзники согласились, что Германии не будет позволено восстановить военную мощь. Формулировки конференции были недвусмысленными: Германия должна быть лишена возможности «когда-либо снова угрожать своим соседям или миру во всем мире». Советский Союз согласился на временное разделение Германии на оккупационные зоны именно потому, что это разделение подавалось как административная необходимость, а не как постоянное геополитическое урегулирование.
Однако почти сразу западные державы начали переосмысливать — а затем и тихо демонтировать — эти обязательства. Сдвиг произошел, потому что стратегические приоритеты США и Британии изменились. Как демонстрирует Мелвин Леффлер в книге «Преобладание силы» (1992), американские планировщики быстро пришли к выводу, что экономическое восстановление Германии и ее политическое присоединение к Западу важнее, чем сохранение демилитаризованной Германии, приемлемой для Москвы. Советский Союз, некогда незаменимый союзник, был переквалифицирован в потенциального противника, чье влияние в Европе необходимо сдерживать.
Эта переориентация предшествовала любому формальному военному кризису Холодной войны. Задолго до Берлинской блокады политика Запада начала экономически и политически консолидировать западные зоны. Создание Бизонии в 1947 году, а затем Тризонии, прямо противоречило Потсдамскому принципу, согласно которому Германия должна рассматриваться как единое экономическое целое. Введение отдельной валюты в западных зонах в 1948 году было не технической корректировкой, а решительным политическим актом, сделавшим раскол Германии функционально необратимым. С точки зрения Москвы, эти шаги были односторонним пересмотром послевоенного урегулирования.
Ответные действия СССР — Берлинская блокада — часто изображаются как первый залп агрессии Холодной войны. Однако в контексте событий она выглядит не столько попыткой захватить Западный Берлин, сколько принудительной мерой, направленной на то, чтобы заставить вернуться к четырехстороннему управлению и предотвратить консолидацию сепаратного западногерманского государства. Независимо от того, считать ли блокаду мудрым шагом, ее логика коренилась в страхе, что Запад демонтирует Потсдамскую систему без переговоров. Хотя «воздушный мост» разрешил немедленный кризис, он не устранил глубинную проблему: отказ от идеи единой демилитаризованной Германии.
Решающий разрыв произошел с началом Корейской войны в 1950 году. Этот конфликт был истолкован в Вашингтоне не как региональная война с конкретными причинами, а как доказательство монолитного глобального коммунистического наступления. Эта редукционистская интерпретация имела глубокие последствия для Европы. Она дала мощное политическое обоснование для перевооружения Западной Германии — того, что было прямо исключено всего несколько лет назад. Логика теперь формулировалась жестко: без участия немецких военных Западная Европа не может быть защищена.
Этот момент стал водоразделом. Ремилитаризация Западной Германии не была вынужденным ответом на действия СССР в Европе; это был стратегический выбор, сделанный Соединенными Штатами и их союзниками в ответ на глобализированную концепцию Холодной войны, которую выстроили сами США. Британия и Франция, несмотря на глубокие исторические страхи перед немецкой мощью, уступили под американским давлением. Когда проект Европейского оборонительного сообщества — средства контроля над немецким перевооружением — рухнул, принятое решение оказалось еще более значимым: вступление Западной Германии в НАТО в 1955 году.
С советской точки зрения это означало окончательный крах Потсдамского урегулирования. Германия больше не была нейтральной. Она больше не была демилитаризованной. Теперь она была встроена в военный союз, прямо ориентированный против СССР. Это было именно тем результатом, который советские лидеры стремились предотвратить с 1945 года и который Потсдамское соглашение запрещало.
К моменту, когда Сталин в 1952 году выступил со своим предложением о воссоединении Германии на основе нейтралитета, западные державы уже направили Германию по пути интеграции в альянс и перевооружения. «Нота Сталина» не была попыткой сорвать создание нейтральной Германии; это была серьезная, задокументированная и в конечном счете отвергнутая попытка повернуть вспять уже запущенный процесс.
В этом свете урегулирование раннего периода Холодной войны предстает не как неизбежный ответ на советскую неуступчивость, а как очередной пример того, как Европа и США предпочли подчинить озабоченности безопасности России архитектуре альянса НАТО. Нейтралитет Германии был отвергнут не потому, что он был нереализуем; он был отвергнут, потому что он не соответствовал стратегическим предпочтениям. Европа приняла нейтралитет в Австрии, где он не угрожал гегемонистскому порядку во главе с США, но отвергла его в Германии, где угрожал.
Последствия этих решений были огромными и долгосрочными. Германия оставалась разделенной почти четыре десятилетия. Континент был милитаризован вдоль линии разлома, проходящей через его центр, а ядерное оружие было размещено по всей европейской земле. Европейская безопасность стала зависимой от американской мощи и американских стратегических приоритетов, вновь превратив континент в главную арену противостояния великих держав.
К 1955 году модель окончательно утвердилась. Европа была готова принять мир с Россией только тогда, когда он бесшовно вписывался в ведомую США западную стратегическую архитектуру. Когда же мир требовал подлинного учета российских интересов безопасности — нейтралитета Германии, неприсоединения, демилитаризации или совместных гарантий — он систематически отвергался. Последствия этого отказа будут разворачиваться в течение последующих десятилетий.
________________________________________
30-летний отказ от учета российских озабоченностей в сфере безопасности
Если когда-либо и был момент, когда Европа могла решительно порвать со своей давней традицией отвергать мир с Россией, то это был конец Холодной войны. В отличие от 1815, 1919 или 1945 годов, этот момент не был навязан одним лишь военным поражением; это был момент, определенный выбором. Советский Союз не рухнул под градом артиллерийского огня; он ушел и в одностороннем порядке разоружился. При Михаиле Горбачеве Советский Союз отказался от силы как организующего принципа европейского порядка. И Советский Союз, и впоследствии Россия при Борисе Ельцине приняли утрату военного контроля над Центральной и Восточной Европой и предложили новую структуру безопасности, основанную на инклюзивности, а не на конкурирующих блоках. То, что последовало за этим, было не провалом российского воображения, а неспособностью Европы и атлантической системы во главе с США всерьез воспринять это предложение.
Концепция «Общего европейского дома» Михаила Горбачева не была простым риторическим украшением. Это была стратегическая доктрина, основанная на признании того, что ядерное оружие сделало традиционную политику баланса сил самоубийственной. Горбачев представлял себе Европу, в которой безопасность неделима, где ни одно государство не укрепляет свою безопасность за счет другого и где структуры альянсов времен Холодной войны постепенно уступают место общеевропейской системе. Его выступление в Совете Европы в Страсбурге в 1989 году четко обозначило это видение, подчеркивая сотрудничество, взаимные гарантии безопасности и отказ от силы как политического инструмента. «Парижская хартия для новой Европы», подписанная в ноябре 1990 года, кодифицировала эти принципы, обязав Европу следовать курсом демократии, прав человека и новой эры кооперативной безопасности.
На этом перепутье Европа столкнулась с фундаментальным выбором. Она могла отнестись к этим обязательствам серьезно и построить архитектуру безопасности с центром в ОБСЕ, в которой Россия была бы равноправным участником — гарантом мира, а не объектом сдерживания. Либо она могла сохранить институциональную иерархию Холодной войны, на словах принимая идеалы пост-холодной эпохи. Европа выбрала второе.
НАТО не самораспустилась, не трансформировалась в политический форум и не подчинила себя общеевропейскому институту безопасности. Напротив, она расширилась. Публично озвученное обоснование было оборонительным: расширение НАТО стабилизирует Восточную Европу, консолидирует демократию и предотвратит вакуум безопасности. Однако это объяснение игнорировало важнейший факт, о котором Россия неоднократно заявляла и который западные политики в частном порядке признавали: расширение НАТО напрямую затрагивало коренные интересы безопасности России — не абстрактно, а географически, исторически и психологически.
Споры вокруг гарантий, данных США и Германией в ходе переговоров об объединении Германии, иллюстрируют глубинную проблему. Западные лидеры позже настаивали, что никаких юридически обязывающих обещаний относительно нерасширения НАТО дано не было, поскольку ни одно соглашение не было закреплено письменно. Однако дипломатия действует не только через подписанные договоры, но и через ожидания, понимание и добросовестность. Рассекреченные документы и свидетельства современников подтверждают, что советским лидерам неоднократно говорили: НАТО не продвинется на восток дальше Германии. Эти заверения определили согласие СССР на объединение Германии — уступку огромного стратегического значения. Когда НАТО расширилась, несмотря на это — поначалу по настоянию Америки, — Россия восприняла это не как техническую юридическую корректировку, а как глубокое предательство урегулирования, сделавшего возможным воссоединение Германии.
Со временем европейские правительства все больше усваивали расширение НАТО как европейский проект, а не просто американский. Воссоединение Германии в рамках НАТО стало шаблоном, а не исключением. Расширение ЕС и расширение НАТО шли в тандеме, усиливая друг друга и вытесняя альтернативные варианты обеспечения безопасности, такие как нейтралитет или неприсоединение. Даже Германия, с ее традицией Ostpolitik и углубляющимися экономическими связями с Россией, постепенно подчинила свою политику, благоприятствующую компромиссу, логике альянса. Европейские лидеры подавали расширение как моральный императив, а не как стратегический выбор, тем самым ограждая его от критики и делая российские возражения нелегитимными. Поступая так, Европа сдала значительную часть своей способности действовать как независимый субъект безопасности, все теснее связывая свою судьбу с атлантической стратегией, ставившей расширение выше стабильности.
Именно здесь провал Европы становится наиболее очевидным. Вместо того чтобы признать, что расширение НАТО противоречит логике неделимой безопасности, провозглашенной в Парижской хартии, европейские лидеры трактовали российские возражения как нелегитимные — как остатки имперской ностальгии, а не выражение подлинной тревоги за безопасность. Россию приглашали консультироваться, но не решать. Основополагающий акт Россия–НАТО 1997 года институционализировал эту асимметрию: диалог без права вето для России, партнерство без паритета. Архитектура европейской безопасности строилась вокруг России и вопреки России, а не вместе с Россией.
Предупреждение Джорджа Кеннана в 1997 году о том, что расширение НАТО станет «роковой ошибкой», с поразительной ясностью отразило стратегический риск. Кеннан не утверждал, что Россия добродетельна; он утверждал, что унижение и маргинализация великой державы в момент слабости породит обиду, реваншизм и милитаризацию. Его предупреждение отбросили как устаревший реализм, однако последующая история подтвердила его логику почти пункт за пунктом.
Идеологическое обоснование этого пренебрежения можно найти непосредственно в трудах Збигнева Бжезинского. В книге «Великая шахматная доска» (1997) и в эссе «Геостратегия для Евразии» (Foreign Affairs, 1997) Бжезинский сформулировал видение американского первенства, основанного на контроле над Евразией. Он утверждал, что Евразия является «осевым суперконтинентом», и глобальное доминирование США зависит от предотвращения появления любой державы, способной доминировать на нем. В этой схеме Украина была не просто суверенным государством со своей траекторией; она была геополитическим стержнем. «Без Украины, — как известно, писал Бжезинский, — Россия перестает быть империей».
Это было не академическое отступление; это было программное заявление имперской большой стратегии США. В таком мировоззрении озабоченности России в сфере безопасности — это не законные интересы, которые нужно учитывать во имя мира; это препятствия, которые нужно преодолеть во имя первенства США. Европа, глубоко встроенная в атлантическую систему и зависимая от гарантий безопасности США, усвоила эту логику — часто не осознавая всех ее последствий. Результатом стала европейская политика безопасности, которая последовательно ставила расширение альянса выше стабильности, а моральные сигналы — выше прочного урегулирования.
Последствия стали безошибочно очевидны в 2008 году. На саммите НАТО в Бухаресте альянс заявил, что Украина и Грузия «станут членами НАТО». Это заявление не сопровождалось четким графиком, но его политический смысл был недвусмысленным. Оно пересекло черту, которую российские официальные лица всего политического спектра давно называли красной линией. То, что это понималось заранее, не подлежит сомнению. Уильям Бёрнс, тогдашний посол США в Москве, докладывал в телеграмме под названием «NYET MEANS NYET» («Нет значит нет»), что членство Украины в НАТО воспринимается в России как экзистенциальная угроза, объединяющая либералов, националистов и сторонников жесткой линии. Предупреждение было явным. Оно было проигнорировано.
С точки зрения России, модель теперь была безошибочно узнаваема. Европа и Соединенные Штаты прибегали к языку правил и суверенитета, когда это их устраивало, но отбрасывали коренные озабоченности России как нелегитимные. Урок, который извлекла Россия, был тем же самым уроком, который она извлекла после Крымской войны, после интервенции союзников, после провала коллективной безопасности и после отклонения Ноты Сталина: мир будет предложен только на условиях, сохраняющих стратегическое доминирование Запада.
Кризис, разразившийся в Украине в 2014 году, был, таким образом, не отклонением, а кульминацией. Восстание на Майдане, крах правительства Януковича, аннексия Крыма Россией и война на Донбассе разворачивались в рамках архитектуры безопасности, уже натянутой до предела. США активно поощряли переворот, свергший Януковича, даже плетя интриги за кулисами относительно состава нового правительства. Когда Донбасс восстал против переворота на Майдане, Европа ответила санкциями и дипломатическим осуждением, представляя конфликт как простую моральную пьесу. Однако даже на этом этапе переговорное урегулирование было возможно. Минские соглашения, особенно «Минск-2» в 2015 году, создавали основу для деэскалации конфликта, автономии Донбасса и реинтеграции Украины и России в расширенный европейский экономический порядок.
«Минск-2» представлял собой признание — пусть и неохотное, — что мир требует компромисса и что стабильность Украины зависит от решения как внутренних разногласий, так и внешних проблем безопасности. Что в конечном итоге уничтожило «Минск-2», так это сопротивление Запада. Когда западные лидеры позже намекали, что «Минск-2» служил в первую очередь для того, чтобы «выиграть время» для военного укрепления Украины, стратегический ущерб был серьезным. С точки зрения Москвы, это подтвердило подозрение, что западная дипломатия была циничной и инструментальной, а не искренней — что соглашения не предназначались для выполнения, а лишь для управления «картинкой».
К 2021 году европейская архитектура безопасности стала несостоятельной. Россия представила проекты предложений, призывающих к переговорам о расширении НАТО, размещении ракет и военных учениях — именно о тех проблемах, о которых она предупреждала десятилетиями. Эти предложения были сходу отвергнуты США и НАТО. Расширение НАТО было объявлено не подлежащим обсуждению. В очередной раз Европа и Соединенные Штаты отказались рассматривать коренные озабоченности России как законный предмет переговоров. За этим последовала война.
Когда российские войска вошли в Украину в феврале 2022 года, Европа описала вторжение как «неспровоцированное». Хотя это абсурдное описание может служить пропагандистскому нарративу, оно полностью затушевывает историю. Действия России вряд ли возникли в вакууме. Они возникли из порядка безопасности, который систематически отказывался интегрировать озабоченности России, и из дипломатического процесса, который исключал переговоры по тем самым вопросам, которые имели для России наибольшее значение.
Даже тогда мир не был невозможен. В марте и апреле 2022 года Россия и Украина вели переговоры в Стамбуле, которые привели к созданию детального проекта рамочного соглашения. Украина предложила постоянный нейтралитет с международными гарантиями безопасности; Россия приняла этот принцип. Рамочное соглашение касалось ограничений вооруженных сил, гарантий и длительного процесса решения территориальных вопросов. Это не были фантастические документы. Это были серьезные проекты, отражающие реалии поля боя и структурные ограничения географии.
Однако стамбульские переговоры рухнули, когда вмешались США и Великобритания и велели Украине не подписывать соглашение. Как позже объяснил Борис Джонсон, на кону стояло не что иное, как западная гегемония. Провалившийся «Стамбульский процесс» конкретно демонстрирует, что мир в Украине был возможен вскоре после начала специальной военной операции России. Соглашение было подготовлено и почти завершено, только для того чтобы быть отброшенным по указке США и Великобритании.
К 2025 году стала ясна мрачная ирония. Та же самая стамбульская схема всплыла в качестве ориентира в возобновившихся дипломатических усилиях. После огромного кровопролития дипломатия вернулась к правдоподобному компромиссу. Это знакомая схема для войн, сформированных дилеммами безопасности: ранние урегулирования, отвергнутые как преждевременные, позже вновь появляются как трагическая необходимость. Но даже сейчас Европа сопротивляется миру путем переговоров.
Для Европы цена этого длительного отказа воспринимать российские озабоченности всерьез теперь неизбежна и огромна. Европа понесла тяжелые экономические потери от сбоев в энергетике и давления деиндустриализации. Она обязалась провести долгосрочное перевооружение с глубокими фискальными, социальными и политическими последствиями. Политическая сплоченность внутри европейских обществ сильно подорвана под гнетом инфляции, миграционного давления, усталости от войны и расходящихся точек зрения в европейских правительствах. Стратегическая автономия Европы уменьшилась, так как континент вновь становится главным театром противостояния великих держав, а не независимым полюсом.
Пожалуй, самое опасное — ядерный риск вернулся в центр европейских расчетов безопасности. Впервые со времен Холодной войны европейская общественность снова живет под тенью потенциальной эскалации между ядерными державами. Это результат не только морального провала. Это результат структурного отказа Запада, тянущегося еще со времен Погодина, признать, что мир в Европе не может быть построен путем отрицания озабоченностей России. Мир может быть построен только путем переговоров о них.
Трагедия европейского отрицания российских интересов безопасности в том, что оно становится самоподкрепляющимся. Когда озабоченности России объявляются нелегитимными, у российских лидеров остается меньше стимулов для дипломатии и больше стимулов менять факты «на земле». Европейские политики затем истолковывают эти действия как подтверждение своих изначальных подозрений, а не как совершенно предсказуемый результат дилеммы безопасности, которую они сами создали и затем отрицали. Со временем эта динамика сужает дипломатическое пространство, пока война не начинает казаться многим не выбором, а неизбежностью. Однако эта неизбежность является рукотворной. Она возникает не из неизменной враждебности, а из упорного отказа Европы признать, что прочный мир требует признания страхов другой стороны реальными, даже когда эти страхи неудобны.
Трагедия в том, что Европа неоднократно платила высокую цену за этот отказ. Она платила в Крымскую войну и после нее, в катастрофах первой половины двадцатого века и в десятилетиях раскола Холодной войны. И она платит снова сейчас. Русофобия не сделала Европу безопаснее. Она сделала Европу беднее, более расколотой, более милитаризованной и более зависимой от внешней силы.
Добавочная ирония заключается в том, что, хотя эта структурная русофобия не ослабила Россию в долгосрочной перспективе, она раз за разом ослабляла Европу. Отказываясь относиться к России как к нормальному субъекту безопасности, Европа помогала порождать ту самую нестабильность, которой она боится, неся при этом растущие издержки — кровью, богатством, автономией и сплоченностью. Каждый цикл заканчивается одинаково: запоздалым признанием того, что мир требует переговоров, после того как огромный ущерб уже нанесен. Урок, который Европе еще предстоит усвоить, состоит в том, что признание озабоченностей России в сфере безопасности — это не уступка силе, а необходимое условие для предотвращения ее разрушительного применения.
Урок, написанный кровью за два столетия, не в том, что России или любой другой стране нужно доверять во всем. Он в том, что Россию и ее интересы безопасности нужно воспринимать всерьез. Европа отвергала мир с Россией неоднократно не потому, что он был недоступен, а потому, что признание озабоченностей России ошибочно трактовалось как нелегитимное. Пока Европа не откажется от этого рефлекса, она будет оставаться в ловушке цикла саморазрушительной конфронтации — отвергая мир, когда он возможен, и расплачиваясь за это еще долгое время спустя.
