Статья Майкла Киммеджа о внешнеполитическом видении Дональда Трампа и его потенциальном влиянии на мировой порядок. Автор утверждает, что Трамп, в отличие от предшественников, придерживается ревизионистского подхода, ставящего национальные интересы США выше универсальных ценностей и многосторонних институтов. Киммедж проводит параллели между трампизмом и правым антикоммунизмом 1950-х годов, а также рассматривает взгляды Трампа в контексте других мировых лидеров, таких как Путин и Си Цзиньпин. Киммедж предлагает не только негативные сценарии развития событий при втором президентстве Трампа, но и позитивные, подчеркивая возможности деэскалации конфликтов посредством гибкой дипломатии… Интересный лонгрид в FA. Можно соглашаться с мнением автора или не соглашаться, но точка зрения артикулирована хорошо, с внутренней логикой и доходчиво. Читается легко.
Мир, которого хочет Трамп
03.03.2025
Мир, которого хочет Трамп
Могущество Америки в новую эпоху национализма
В течение двух десятилетий, последовавших за окончанием холодной войны, глобализм одержал верх над национализмом. Одновременно развитие все более сложных систем и сетей — институциональных, финансовых и технологических — отодвинуло на второй план роль личности в политике. Но в начале 2010-х годов начался глубокий сдвиг. Научившись использовать инструменты нынешнего века, группа харизматичных личностей возродила архетипы прошлого: архетипы сильного лидера, великой нации, гордой цивилизации.
Сдвиг, вероятно, начался в России. В 2012 году Владимир Путин завершил короткий эксперимент, в ходе которого он покинул пост президента и провел четыре года на посту премьер-министра, в то время как президентом был его послушный союзник. Путин вернулся на высшую должность и укрепил свою власть, сокрушив всю оппозицию и посвятив себя восстановлению “русского мира”, восстановлению статуса великой державы, который испарился с падением Советского Союза, и сопротивлению доминированию Соединенных Штатов и их союзников. Два года спустя Си Цзиньпин занял главный пост в Китае. Его цели были такими же, как у Путина, но гораздо более масштабными, а Китай обладал гораздо большими возможностями. В 2014 году Нарендра Моди, человек с огромными амбициями в отношении Индии, завершил свое долгое политическое восхождение на пост премьер-министра и утвердил индуистский национализм в качестве доминирующей идеологии своей страны. В том же году Реджеп Тайип Эрдоган, который провел чуть более десяти лет на посту в качестве жесткого премьер-министра Турции, стал ее президентом. В короткие сроки Эрдоган превратил раздробленный демократический ансамбль своей страны в самодержавное шоу одного актера.
Пожалуй, самый важный момент в этой эволюции произошел в 2016 году, когда Дональд Трамп стал президентом Соединенных Штатов. Он пообещал “снова сделать Америку великой” и поставить “Америку на первое место” — лозунги, которые отражали популистский, националистический, антиглобалистский дух, проникавший на Западе и за его пределами, даже когда либеральный международный порядок под руководством США утверждался и рос. Трамп не просто поймал волну. Его видение роли США в мире черпалась из специфически американских источников, хотя и не столько из первоначального движения «Америка прежде всего», достигшего своего пика в 1930-х годах, сколько из правого антикоммунизма 1950-х годов.
Некоторое время казалось, что проигрыш Трампа Джо Байдену в президентской гонке 2020 года сигнализирует о восстановлении. Соединенные Штаты вновь обретали свою позицию после окончания холодной войны, готовясь поддержать либеральный порядок и остановить волну популизма. Однако, после экстраординарного возвращения Трампа, теперь кажется более вероятным, что Байден, а не Трамп, представлял собой отклонение. Трамп и подобные ему трибуны национального величия сейчас определяют глобальную повестку дня. Они — самозваные лидеры, которые не придают большого значения системам, основанным на правилах, альянсам или многонациональным форумам. Они верят в былую и будущую славу стран, которыми управляют, утверждая почти мистический мандат на свое правление. Хотя их программы могут предполагать радикальные перемены, их политические стратегии основаны на консерватизме, апеллируя через головы либеральных, городских и космополитических элит к избирателям, движимым жаждой традиций и стремлением к сопричастности.
В некотором смысле эти лидеры и их взгляды напоминают о “столкновении цивилизаций”, которое, по мнению политолога Сэмюэля Хантингтона, писавшего в начале 1990-х годов, приведет к глобальному конфликту после окончания холодной войны. Но они делают это в манере, которая часто является перформативной и гибкой, а не категоричной и чрезмерно усердной. Это «Столкновение цивилизаций в облегченном варианте»: серия жестов и стиль руководства, которые могут преобразовать конкуренцию за экономические и геополитические интересы (и сотрудничество в этой области) в соревнование между цивилизационными государствами, одержимых миссией.
Временами это состязание носит риторический характер, позволяя лидерам использовать язык и нарративы цивилизации, не придерживаясь сценария Хантингтона или несколько упрощенных разделений, которые он предсказывал. Православная Россия, например, находится в состоянии войны с православной Украиной, а не с мусульманской Турцией. Трамп был представлен на съезде Республиканской партии в 2020 году как “телохранитель западной цивилизации”. Кремлевское руководство разработало представление о России как о “государстве-цивилизации”, используя этот термин для оправдания своих усилий по доминированию в Беларуси и подчинению Украины. На саммите за демократию 2024 года Моди охарактеризовал демократию как “источник жизненной силы индийской цивилизации”. В своей речи в 2020 году Эрдоган заявил, что “наша цивилизация — это цивилизация завоеваний”. В своей речи перед Центральным комитетом Коммунистической партии Китая в 2023 году китайский лидер Си Цзиньпин превозносил достоинства национального исследовательского проекта по изучению истоков китайской цивилизации, который он назвал “единственной великой, непрерывной цивилизацией, продолжающейся по сей день в виде государства”.
В ближайшие годы порядок, который установят эти лидеры, будет во многом зависеть от второго президентского срока Трампа. В конце концов, именно порядок, возглавляемый США, способствовал развитию наднациональных структур после окончания холодной войны. Теперь, когда Соединенные Штаты присоединились к танцу наций двадцать первого века, они часто будут задавать тон. С приходом Трампа к власти общепринятая точка зрения в Анкаре, Пекине, Москве, Нью-Дели и Вашингтоне (и многих других столицах) будет свидетельствовать о том, что единой системы и согласованного набора правил не существует. В этой геополитической обстановке и без того шаткое представление о “Западе” будет еще более утрачиваться, а следовательно, и статус Европы, которая в эпоху после окончания холодной войны была партнером Вашингтона в представлении “западного мира”. Европейские страны привыкли ожидать лидерства США в Европе и основанного на правилах порядка (не обязательно американского происхождения) за пределами Европы. Поддержание этого порядка, который рушился в течение многих лет, будет возложено на Европу, свободную конфедерацию государств без армии и со слабой организованной жесткой властью, чьи страны переживают период крайне слабого руководства.
Администрация Трампа обладает потенциалом добиться успеха в условиях пересмотра международного порядка, который формировался годами. Но Соединенные Штаты будут процветать только в том случае, если Вашингтон осознает опасность такого большого количества пересекающихся национальных интересов и нейтрализует эти риски с помощью терпеливой и открытой дипломатии. Трамп и его команда должны рассматривать урегулирование конфликтов как необходимое условие американского величия, а не как препятствие на его пути.
ИСТИННЫЕ КОРНИ ТРАМПИЗМА
Аналитики часто ошибочно относят истоки внешней политики Трампа к межвоенным годам. Когда в 1930-х годах процветало первоначальное движение «Америка прежде всего», Соединенные Штаты располагали скромными вооруженными силами и не имели статуса сверхдержавы. Первые лица Америки больше всего на свете хотели, чтобы так и оставалось; они стремились избежать конфликта. В отличие от этого, Трамп дорожит статусом сверхдержавы Соединенных Штатов, как он неоднократно подчеркивал в своей второй инаугурационной речи. Он уверен, что увеличит военные расходы, и, угрожая захватить или иным образом приобрести Гренландию и Панамский канал, он уже доказал, что не будет уклоняться от конфликта. Трамп хочет сократить обязательства Вашингтона перед международными институтами и сузить сферу действия альянсов США, но вряд ли он заинтересован в том, чтобы наблюдать за уходом Америки с мировой арены.
Истинные корни внешней политики Трампа можно найти в 1950-х годах. Они возникли из растущего антикоммунизма того десятилетия, хотя и не из либерального варианта, который основывался на продвижении демократии, технократическом мастерстве и энергичном интернационализме и который отстаивали президенты Гарри Трумэн, Дуайт Эйзенхауэр и Джон Ф. Кеннеди в ответ на советскую угрозу. Видение Трампа проистекает из правых антикоммунистических движений 1950-х годов, которые противопоставляли Запад его врагам, использовали религиозные мотивы и питали подозрения в том, что американский либерализм слишком мягкий, слишком постнациональный и слишком светский, чтобы защитить страну.
История этого политического наследия базируется на трех книгах. Первой была книга «Свидетель» американского журналиста Уиттекера Чемберса, бывшего коммуниста и советского шпиона, который в конце концов порвал с партией и стал политическим консерватором. Свидетельством тому стал его манифест 1952 года об американских либералах-попутчиках и их предательстве, который придал смелости Советскому Союзу. Схожие взгляды были у Джеймса Бернхэма, выдающегося послевоенного консервативного внешнеполитического мыслителя. В своей книге 1964 года “Самоубийство Запада” он обвинил американский внешнеполитический истеблишмент в снобистской нелояльности и в отстаивании “принципов, которые являются интернациональными и универсальными, а не местными или национальными». Бернхэм выступал за внешнюю политику, основанную на «семье, сообществе, церкви, стране и, в конечном счете, цивилизация — но не цивилизация вообще, а это исторически специфической цивилизации, членом которой я являюсь”.
Одним из интеллектуальных преемников Бернхэма был молодой журналист по имени Патрик Бьюкенен. Бьюкенен поддерживал Барри Голдуотера на президентских выборах 1964 года, был помощником президента Ричарда Никсона, а в 1992 году бросил серьезный вызов действующему президенту-республиканцу Джорджу Бушу-старшему. Именно идеи Бьюкенена наиболее точно предвещают эру Трампа. В 2002 году Бьюкенен опубликовал книгу “Смерть Запада”, в которой заметил, что “белые бедняки сдвигаются вправо», и утверждал, что «глобальный капиталист и истинный консерватор — это Каин и Авель”. Несмотря на название книги, Бьюкенен возлагал некоторые надежды на Запад (в его понимании этого термина «мы и они») и был уверен в надвигающемся крахе глобализма. “Поскольку это проект элит, а его архитекторы неизвестны и нелюбимы, — писал он, — глобализм разобьется о Большой барьерный риф патриотизма”.
Трамп усвоил эту многолетнюю консервативную традицию не благодаря изучению таких персон, а благодаря инстинкту и импровизации в ходе предвыборной кампании. Подобно Чемберсу, Бернхэму и Бьюкенену, аутсайдерам, влюбленным во власть, Трамп наслаждается иконоборчеством и расколом, стремится изменить статус-кво и ненавидит либеральную элиту и экспертов по внешней политике. Трамп может показаться маловероятным наследником этих людей и сформированных ими движений, которые были насквозь пропитаны христианским морализмом, а порой и элитарностью. Но он умело и успешно проявил себя не как утонченный образец западных культурных и цивилизационных добродетелей, а как их самый стойкий защитник от внешних и внутренних врагов.
РЕВИЗИОНИСТЫ
Неприязнь Трампа к универсалистскому интернационализму сближает его с Путиным, Си Цзиньпином, Моди и Эрдоганом. Этих пятерых лидеров объединяет понимание ограничений во внешней политике и нервозная неспособность стоять на месте. Все они настаивают на переменах, действуя в рамках определенных параметров, установленных ими самими. Путин не пытается русифицировать Ближний Восток. Си Цзиньпин не пытается переделать Африку, Латинскую Америку или Ближний Восток по образу и подобию Китая. Моди не пытается создать эрзац Индии за рубежом. И Эрдоган не подталкивает Иран или арабский мир к тому, чтобы они стали более турецкими. Трамп также не заинтересован в американизации как внешнеполитической программе. Его чувство американской исключительности отделяет Соединенные Штаты от внешнего мира, который по своей сути не является американским.
Ревизионизм может сосуществовать с этим коллективным нежеланием строить глобальную систему и ослаблением международного порядка. Для Си Цзиньпина история и мощь Китая, а не Устав ООН или предпочтения Вашингтона, являются истинными арбитрами статуса Тайваня. Китай определяет этот статус. Несмотря на то, что Индия не находится рядом с такой глобальной «горячей точкой», как Тайвань, она продолжает оспаривать свои границы с Китаем и Пакистаном, которые не были урегулированы с тех пор, как Индия обрела независимость в 1947 году. Индия заканчивается там, где, по словам Моди, она заканчивается.
Ревизионизм Эрдогана носит более буквальный характер. Чтобы принести пользу своим союзникам в Азербайджане, Турция способствовала изгнанию Азербайджаном армян со спорной территории Нагорного Карабаха не путем переговоров, а с помощью военной силы. Членство Турции в Североатлантическом альянсе, которое предполагает официальную приверженность демократии и целостности границ, не стало препятствием для Эрдогана. Турция также утвердила свое военное присутствие в Сирии. Это не совсем восстановление Османской империи. Эрдоган не стремится удерживать сирийскую территорию за собой вечно. Но военно-политические проекты Турции на Южном Кавказе и Ближнем Востоке имеют исторический резонанс для Эрдогана. Они являются доказательством величия Турции и показывают, что Турция будет там, где, по словам Эрдогана, она должна быть.
На фоне этой растущей волны ревизионизма война России против Украины является центральной темой. Выступая во имя “величия” России и возглавляя страну, которой, по его мнению, нет конца, Путин изобилует историческими аллюзиями. Министр иностранных дел России Сергей Лавров однажды остроумно заметил, что ближайшими советниками Путина являются “Иван Грозный, Петр Великий и Екатерина Великая”. Но на самом деле Путина волнует будущее, а не прошлое. Вторжение России в 2022 году стало геополитическим поворотным моментом, сродни тем, которые мир наблюдал в 1914, 1939 и 1989 годах. Путин развязал войну с целью раздела или колонизации Украины. Он имел в виду, что вторжение должно было создать прецедент, который оправдал бы подобные войны на других театрах военных действий и, возможно, заинтересовал бы других игроков (включая Китай) возможностью проведения разрушительных военных операций. Путин переписал правила, и продолжает их переписывать: несмотря на то, что вторжение обернулось для России плачевно, оно не привело к глобальной изоляции России. Путин переосмыслил идею крупномасштабной войны как средства территориального завоевания. Он сделал это в Европе, которая когда-то олицетворяла международный порядок, основанный на правилах.
Однако война на Украине вряд ли предвещает гибель международной дипломатии. В некотором смысле, война дала ей толчок. Например, группа БРИКС, которая формально объединяет Китай, Индию и Россию (наряду с Бразилией, Южной Африкой и другими незападными странами), стала крупнее и, возможно, более сплоченной. С другой стороны, коалиция сторонников Украины стала гораздо более чем трансатлантической. В нее входят Австралия, Япония, Новая Зеландия, Сингапур и Южная Корея. Многосторонность жива и процветает, просто она не является всеобъемлющей.
В этом калейдоскопическом геополитическом ландшафте отношения изменчивы и сложны. Путин и Си Цзиньпин построили партнерство, но не совсем союз. У Си Цзиньпина нет причин имитировать безрассудный разрыв Путина с Европой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что Россия и Турция являются соперниками, они могут, по крайней мере, избежать конфликтов в своих действиях на Ближнем Востоке и на Южном Кавказе. Индия с опаской относится к Китаю. И хотя некоторые аналитики стали называть Китай, Иран, Северную Корею и Россию “осью”, это четыре совершенно разные страны, чьи интересы и мировоззрения часто расходятся.
Внешняя политика этих стран делает упор на историю и уникальность, на представление о том, что харизматичные лидеры должны героически отстаивать интересы России, Китая, Индии или Турции. Это препятствует их сближению и затрудняет формирование устойчивых ориентиров. Ось требует координации, в то время как взаимодействие между этими странами носит динамичный характер и зависит от сделок и личностных особенностей. Здесь нет ничего черно-белого, ничего не высеченного на камне, ничего, что не подлежит обсуждению.
Это окружение идеально подходит Трампу. Он не слишком ограничен религиозными и культурными рамками. Он часто ставит отдельных людей выше правительств и личные отношения выше формальных союзов. Несмотря на то, что Германия является союзником Соединенных Штатов по НАТО, а Россия — извечным противником, Трамп конфликтовал с канцлером Германии Ангелой Меркель во время своего первого президентского срока и относился к Путину с уважением. Страны, с которыми Трамп борется больше всего, находятся на Западе. Если бы Хантингтон дожил до того момента, когда увидел это, он был бы сбит с толку.
ВИДЕНИЕ ВОЙНЫ
Во время первого президентского срока Трампа международная обстановка была довольно спокойной. Крупных войн не было. Казалось, что Россию сдерживали на Украине. Ближний Восток, похоже, вступил в период относительной стабильности, чему отчасти способствовали «Соглашения Авраама», подписанные администрацией Трампа, — ряд соглашений, направленных на укрепление регионального порядка. Китай, казалось, можно было сдерживать на Тайване; он никогда не был близок к вторжению. И на деле, если не всегда на словах, Трамп вел себя как типичный президент-республиканец. Он увеличил оборонные обязательства США перед Европой, приняв в НАТО две новые страны. Он не заключал никаких сделок с Россией. Он резко отзывался о Китае и пытался добиться преимуществ на Ближнем Востоке.
Но сегодня в Европе бушует крупная война, на Ближнем Востоке царит хаос, а старая международная система развалена в клочья. Стечение факторов может привести к катастрофе: дальнейшая эрозия правил и границ, столкновение разрозненных образований, стремящихся к национальному величию, возглавляемых эксцентричными лидерами и сопровождающиеся быстрыми сообщениями в социальных сетях, а также растущее отчаяние средних и малых государств, которые возмущены неконтролируемыми прерогативами великих держав и чувствуют себя под угрозой последствий международной анархии. Вероятность того, что катастрофа разразится на Украине, выше, чем на Тайване или на Ближнем Востоке, потому что потенциал мировой и ядерной войны на Украине наиболее высок.
Даже при правовом порядке, основанном на правилах, целостность границ никогда не была абсолютной, особенно границ стран, расположенных по соседству с Россией. Но после окончания холодной войны Европа и Соединенные Штаты по-прежнему придерживаются принципа территориального суверенитета. Их огромные инвестиции в Украину отражают особое видение европейской безопасности: если границы могут быть изменены силой, Европа, границы которой так часто вызывали недовольство, скатится к тотальной войне. Мир в Европе возможен только в том случае, если границы нельзя будет легко изменять. Во время своего первого президентского срока Трамп подчеркнул важность территориального суверенитета, пообещав построить “большую, красивую стену” вдоль границы США с Мексикой. Но во время своего первого президентского срока Трампу не пришлось сталкиваться с крупной войной в Европе. И теперь ясно, что его вера в нерушимость границ относится в первую очередь к границам Соединенных Штатов.
Китай и Индия, тем временем, с сомнением относятся к войне с Россией, но вместе с Бразилией, Филиппинами и многими другими региональными державами они приняли далеко идущее решение сохранить свои связи с Москвой, даже несмотря на то, что Путин усердно работает над уничтожением Украины. Украинский суверенитет несущественен для этих “нейтральных” стран, он неважен по сравнению с ценностью стабильной России при Путине и ценностью продолжения энергетических и оружейных сделок.
Эти страны могут недооценивать риски принятия российского ревизионизма, который может привести не к стабильности, а к более масштабной войне. Зрелище разделенной или побежденной Украины привело бы в ужас соседей Украины. Эстония, Латвия, Литва и Польша являются членами НАТО, которые руководствуются обязательством НАТО по взаимной обороне в соответствии со Статьей 5. Однако Статья 5 подписана Соединенными Штатами, а Соединенные Штаты находятся далеко. Если Польша и прибалтийские республики придут к выводу, что Украина находится на грани поражения, которое поставит под угрозу их собственный суверенитет, они могут принять решение напрямую вступить в борьбу. Россия может ответить тем, что начнет войну с ними. Аналогичный результат может быть достигнут в результате большой сделки между Вашингтоном, западноевропейскими странами и Москвой, которая положит конец войне на российских условиях, но окажет радикализирующее воздействие на соседей Украины. Опасаясь российской агрессии, с одной стороны, и отказа США от своих союзников — с другой, они могли бы перейти в наступление. Даже если бы Соединенные Штаты остались в стороне от общеевропейской войны, Франция, Германия и Великобритания, вероятно, не сохранили бы нейтралитет.
Если бы война на Украине развивалась таким образом, ее исход сильно повлиял бы на репутацию Трампа и Путина. Тщеславие взяло бы верх, как это часто бывает в международных делах. Точно так же, как Путин не может позволить себе проиграть войну Украине, Трамп не может позволить себе “потерять” Европу. Растратить процветание и демонстрацию силы, которые Соединенные Штаты получают от своего военного присутствия в Европе, было бы унизительно для любого американского президента. Психологические стимулы для эскалации были бы сильными. А в международной системе с высоким уровнем персонализма, особенно в условиях недисциплинированной цифровой (твиттер) дипломатии, подобная динамика может распространиться и на другие страны. Это может спровоцировать военные действия между Китаем и Индией или между Россией и Турцией.
ВИДЕНИЕ МИРА
Наряду с такими наихудшими сценариями, подумайте о том, как второй срок правления Трампа может также улучшить ухудшающуюся международную ситуацию. Сочетание умелых отношений США с Пекином и Москвой, гибкого подхода Вашингтона к дипломатии и небольшой стратегической удачи не обязательно приведет к крупным прорывам, но может улучшить статус-кво. Это не прекращение войны на Украине, а снижение ее интенсивности. Это не решение тайваньской дилеммы, а меры предосторожности для предотвращения крупной войны в Индо-Тихоокеанском регионе. Это не решение израильско-палестинского конфликта, а некая форма разрядки напряженности в отношениях США с ослабленным Ираном и появление жизнеспособного правительства в Сирии. Трамп, возможно, и не станет безоговорочным миротворцем, но он мог бы помочь сделать мир менее раздираемым войной.
При Байдене и его предшественниках Бараке Обаме и Джордже Буше, России и Китаю пришлось справляться с системным давлением со стороны Вашингтона. Москва и Пекин стояли вне либерального международного порядка отчасти по собственному выбору, а отчасти потому, что они не были демократиями. Российские и китайские лидеры преувеличивали это давление, как будто смена режима этих стран была реальной политикой США, но они не ошиблись, обнаружив, что Вашингтон отдает предпочтение политическому плюрализму, гражданским свободам и разделению властей.
С возвращением Трампа к власти это давление ослабло. Форма правления в России и Китае не волнует Трампа, который категорически отвергает государственное строительство и смену режимов. Несмотря на то, что источники напряженности сохраняются, общая атмосфера будет менее напряженной, и, вероятно, станут возможны более активные дипломатические обмены. В треугольнике Пекин-Москва-Вашингтон может быть больше взаимных уступок, больше уступок по мелочам и больше открытости к переговорам и мерам укрепления доверия в зонах военных действий и разногласий.
Если Трамп и его команда смогут применить это на практике, гибкая дипломатия — умелое управление постоянной напряженностью и нарастающими конфликтами — может принести большие дивиденды. Трамп — наименее вильсоновский президент со времен самого Вудро Вильсона. Ему не нужны всеобъемлющие структуры международного сотрудничества, такие как ООН или Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. Вместо этого он и его советники, особенно те, кто родом из мира технологий, могут выйти на мировую арену с менталитетом стартапа, только что созданной компании, которая, возможно, вскоре будет ликвидирована, но способна быстро и творчески реагировать на текущие условия.
Украина станет первым испытанием. Вместо того, чтобы стремиться к поспешному заключению мира, администрации Трампа следует сосредоточиться на защите суверенитета Украины, с чем Путин никогда не согласится. Если позволить России ограничить суверенитет Украины, это может создать видимость стабильности, но может привести к войне. Вместо иллюзорного мира Вашингтону следует помочь Украине определить правила взаимодействия с Россией, и с помощью этих правил войну можно было бы постепенно свести к минимуму. Тогда Соединенные Штаты смогли бы распределить свои отношения с Россией, как они делали с Советским Союзом на протяжении всей холодной войны, согласившись не соглашаться по Украине и одновременно ища возможные точки соприкосновения по вопросам ядерного нераспространения, контроля над вооружениями, изменения климата, пандемий, борьбы с терроризмом, Арктики и освоения космоса. Разделение конфликта с Россией на отдельные части послужило бы основным интересам США, которые дороги Трампу: предотвращению обмена ядерными ударами между Соединенными Штатами и Россией.
Спонтанный стиль дипломатии может облегчить принятие стратегических решений, рассчитывая на удачу. Хорошим примером могут служить революции в Европе в 1989 году. Распад коммунизма и Советского Союза иногда интерпретировались как мастерский ход американского планирования. Однако падение Берлинской стены в том году имело мало общего с американской стратегией, а распад Советского Союза не был чем-то таким, чего ожидало правительство США: все это было случайностью и везением. Команда президента Буша по национальной безопасности была великолепна не в предсказании или контроле событий, а в реагировании на них, делая не слишком много (настроив, например, против себя Советский Союз) и не слишком мало (позволив, например, объединенной Германии выскользнуть из НАТО). Исходя из этого, администрация Трампа должна быть настроена на то, чтобы воспользоваться моментом. Чтобы максимально использовать любые открывающиеся возможности, она не должна увязнуть в системе и структуре.
Но использование благоприятных моментов требует подготовки, а также гибкости. В этом отношении Соединенные Штаты обладают двумя основными преимуществами. Первое — это сеть альянсов, которая значительно увеличивает рычаги влияния Вашингтона и пространство для маневра. Второе — это американская практика государственного управления экономикой, которая расширяет доступ США к рынкам и важнейшим ресурсам, привлекает внешние инвестиции и поддерживает американскую финансовую систему как центральный узел мировой экономики. Протекционизм и принудительная экономическая политика имеют свое место, но они должны быть подчинены более широкому и оптимистичному видению процветания Америки, которое дает преимущества давним союзникам и партнерам.
Ни одно из обычных описаний мирового порядка больше не применимо: международная система не является ни однополярной, ни биполярной, ни многополярной. Но даже в мире без стабильной структуры администрация Трампа все еще может использовать американскую мощь, альянсы и экономическое управление государством, чтобы разрядить напряженность, свести к минимуму конфликты и создать основу для сотрудничества между большими и малыми странами. Это может послужить желанию Трампа оставить Соединенные Штаты в конце его второго срока в лучшем положении, чем это было в начале.
Майкл Киммедж, директор Института Кеннана в Международном научном центре имени Вудро Вильсона
