Они и мы?

[Аристарх]

http://yellowpress.ws/?public=3779 - Посмотрите ради интереса. И пусть после этого скажет - все люди - братья! И что-нибудь об интернационализме вякнет..

[Дыбра]

http://yellowpress.ws/?public=3779 - Посмотрите ради интереса. И пусть после этого скажет - все люди - братья! И что-нибудь об интернационализме вякнет..

Если один дебил это сделал, а другой дебил это сфоткал и написал об этом, то это еще ни о чем не говорит и никак не характеризуют всю нацию.

[Anell]

http://yellowpress.ws/?public=3779 - Посмотрите ради интереса. И пусть после этого скажет - все люди - братья! И что-нибудь об интернационализме вякнет..

Написали бы хоть что не для слабонервных!!!!!!!!! Я только пообедала плотненько..... фу... дискомфортно как-то прям...

[Азог]

Ну и что - это давно известная их традиция. Обычно едят неродившихся - т.е. эмбрионы, после аборта например. Они вроде как не считаются еще людьми. Вроде как даже полезно. Дикость конечно, но при чем здесь интернационализм?

[Марина983]

не знаю, насколько это правда, но дети там явно не новорожденные, а абортивные или как назвать-то. да и в целом - насколько это "человечина" - вопрос спорный. А вот верить в инфу с "жёлтых" сайтов - это глуповато как-то

[Аристарх]

Ну и что - это давно известная их традиция. Обычно едят неродившихся - т.е. эмбрионы, после аборта например. Они вроде как не считаются еще людьми. Вроде как даже полезно. Дикость конечно, но при чем здесь интернационализм?

Ну как это.. у нас же все братья друг другу, послушать некоторых. И таджик, что ни бельмес , и китаец, и цыган, что ходит и трясет вшивыми лохмотьями, и русский - все равно одинаковы..перед чинушей. Ан нет.. разница культур, очень сильно сказывается. Вот я и привел образчик. Что не так?

Маленькая сказка на ночь глядя:

НЕ ВСЯКОМУ ГОСТЮ РАДУЙСЯ
Петр КОНИК

Как-то по осеннему утру вышел Мефодий Лукич на свой широкий двор. Осмотрелся вокруг. Хорошо-то как, а! Обычно не замечал всей красоты, которая его окружала. Не то чтобы не замечал, а просто привык к ней, видя вокруг каждый день одно и то же. Но сейчас задумался. Вспомнил свое детство, когда каждую весну радовался первому ручейку, а каждую - осень первому снегу. Затосковал. Пришло на память, как в юности, вопреки воле отца и с молчаливого согласия матери уезжал на долгие годы в город, счастья искать. Вспомнил работу на заводе, учёбу на вечернем отделении института, женитьбу на однокурснице Настеньке и как после получения диплома о высшем образовании поднимался по карьерной лестнице, иногда сталкивая с нее своих коллег, иногда перешагивая через них. Где правдой, где кривдой добиваясь все более высоких должностей и постов. Как с женой, уже не Настенькой, Анастасией Степановной, проводил отпуска на берегах теплых морей да за кордонами в туристических поездках. Часто по выходным дням ходил по театрам, выставкам, музеям. Не потому что было интересно, а для того чтобы не отстать от своих друзей-коллег, выбить из себя простонародные привычки, стесняясь и скрывая свое деревенское происхождение, посмеиваясь и иногда глумясь над народными обычаями и традициями, выставляя их пережитками, для того чтобы приблизиться к городской знати и войти в ее круг. Поэтому крайне редко навещал своих родителей. Все некогда, да и боялся, как бы не узнало его окружение о том, что он деревенщина-лапотник, покрытый изысканным лоском, набравшимся от городской знати. Так и жил бы до самой смерти, но грянули перемены, поменялась власть. Пришли новые цари в столицы, вроде бы и русские, и Русь на словах любящие, и на рельсы за неё, матушку, готовые головы свои положить, но окружившие себя личностями скользкими, вороватыми, в православные церкви не ходящими и букву "эр" с трудом выговаривающие. Дали они Мефодию Лукичу по загривку, вышвырнули со всех постов высоких, должностей прибыльных, да и по заслугам. Не нужно было горожанина из себя строить, а раз уж добрался до высокой власти, то стеречь-беречь в стране-государстве порядок, а не по морям и заграницам раскатывать. Вот и вернулся Мефодий Лукич в родной дом, да и привез с собой кроме жены еще двоих поздних детей-погодок малолетних с именами модными заграничными - Арнольд и Инесса. А приехал, узнал, что мать скончалась, отец уж стар и немощен. "Чаво дети-то у тебя, сынок, малолетние? Тебе ведь, в аккурат, через два месяца 50 годков будет". Потупил тут он свой взгляд некогда орлиный, повесил головушку некогда буйную. Да и что он мог ответить отцу своему? Рассказать скольких детей не родившихся с женой по больницам развез. И из каких лекарства для заграничных блистательных господ сделали, а какие своим, не менее блистательным купцам да боярам вновь явленным, достались в виде инъекций, кремов и мазей.. Карьеру делать нужно было, времени на детей не хватало, да и в деньгах нужда случалась, а дети-то - расходы лишние. Не мог сказать это отцу своему, ибо знал, что хоть стар и немощен старик и боится один перед смертью без ухода остаться, все ж прогонит с глаз долой. Но старик более не возвращался к этому. Да вскорости и помер.
Похоронил Мефодий Лукич своего отца и взялся за свой дом, за хозяйство, оставшееся после отца и матери. Дом хоть и старый был, но большой и добротный. Так что большого ремонта не требовал, да и землицы у этого дома было предостаточно. И все по уму, по разуму, по-хозяйски устроено. Сад, огород разбит, и амбары для зерна, хлева для скота, да различных полезных построек было предостаточно. Да и как иначе? Ведь жили здесь не только отец Мефодия Лукича, но и прадед его, и прадед прадеда тоже на этой земле жил. И так в глубину веков уходит. С начала веков жили здесь добротные хозяева - Славянцевы. Детей растили, землю пахали. От врагов храбро её обороняя-сберегая, при этом в каждом поколении что-то прибавляя в своем хозяйстве. Один пустырь припашет, его сын пригородит, внук строение какое построит, правнук сад разобьет.. Так постепенно, но уверенно богатели, расширяли свои владения Славянцевы. Вот такое наследство досталось нашему герою от праотцов его. Жаль только, семья-то небольшая, да дело поправимое. Сын подрастет, женится. Нарожает ему жена детей кучу и вновь оживет, наполнится Славянцевыми отчина, размышлял Лукич. Вот только жаль своей пустой жизни, да то, что поддался моде, детей своих именами нерусскими назвал, не каждый правильно выговорит. Тьфу! Да уж поздно, ничего не изменишь, - каялся в своей душе хозяин.Так стоял Мефодий Лукич в задумке, пока не услышал приближающиеся шаги со стороны сада. Оглянулся, видит, через южную, никогда не закрывающуюся (да и зачем? Славянцевы всегда рады гостям), входит в калитку странник. В курточке драненькой, штанишках протертеньких, ботинках изношенных, с мешочком за спиной.
- Здравствуй хозяин - поздоровался пришелец заискивающе.
- Здорово - Мефодий Лукич нерешительно протянул руку. Странник пожал её двумя руками, заглядывая в глаза взглядом как у собачонки, выпрашивающий кусочек мяса, при этом слегка наклоняя голову. - Хозяин, устал я, издалека иду из другой страны, голоден очень.
- Так проходи в дом. - Накормили, напоили, спать уложили. Поутру встал гость, позавтракал, поблагодарил хозяев и ушел. Ушёл и ушёл. Но к вечеру вернулся и вновь попросился на ночлег.
- Кто ты и откуда? - только теперь задал вопрос Мефодий Лукич. - Я из Чуркисана, - отвечал пришелец. - А имя мое так сложно для русского языка, что вы его не только выговорить не сможете, но и даже запомнить. Поэтому зовите меня по имени моего народа, Чуркисом.
- Чуркис так Чуркис, нам-то что
- У нас в Чуркисане война идет, - продолжал гость. - Есть нечего, одеть нечего. Слава Всевышнему, хоть дом у моей семьи есть, да и в нашей местности мало стреляют. Поэтому я пришел к вам, чтобы немного денег заработать и своей семье отвезти, чтобы они выжить смогли. Ох, плохо сейчас у нас..
- Бывал я в Чуркисане. И земля там плодородная, и климат теплый, влажный. Выращивал бы себе пропитание на полях да в садах, - все выпытывал неугомонный хозяин. - Да, прав ты добрый человек. И климат, и земля жирная, и растет все, что хочешь. Да вот беда - не научили меня родители земледелию, да и вообще ремеслу никакому. Сами всю жизнь торговали и нас с детства приучивали. Так что кроме торговли ни я, ни мои братья ничего не знаем и не умеем. Вот и пришел я к вам поторговать на ваших базарах, наторгую деньжат и домой.
- Что ж дома-то не торговал?
- Да нечем торговать-то у нас, добрый человек. Чтобы что-то продавать, нужно чтобы это что-то было, а чтобы это что-то было, нужно его вырастить или смастерить. А мы не умеем.
- А как же раньше, чем раньше торговали-то до войны?
- До войны у нас много русских жило, они-то и делали для нас товар. Мы у них его покупали, в Россию везли и здесь его продавали. Тем и жили-богатели. А не давно, мы русских выгнали, а тех, кто не хотел уезжать, убили. Вот и остались ни с чем. Но я? Я -нет! Я добрый чуркис, я за русских заступался, прятал их от злых моих соплеменников, уезжать им помогал! - вдруг спохватился пришелец.
- Ну что ж, молодец! Ведь все люди братья. Должны друг другу помогать, да выручать, несмотря ни на различие цвета лица и волос, ни на разность в речи, - похвалил гостя хозяин и продолжил: - Этому учили нас и прежние цари красные, и нынешние, не знаю уж, какого они сейчас цвета.
- Мефодий Лукич, а можно я у тебя остановлюсь ненадолго. Пока деньжат хоть сколько-нибудь не заработаю. Я тебе и за постой заплачу. Я ненадолго..
- Но я же сказал, все люди братья. Значит, ты тоже. А раз брат, так живи. Дом большой, места всем хватит!
Остановился Чуркис в этом гостеприимном доме. Уходил из дома рано. Где-то весь день пропадал, приходил уже после захода солнца, всегда с гостинцами. То яблоки принесет, то пряники, то еще чего. Милый, приятный, уважительный человек. Как такому в крове откажешь? Прожил он до середины января, за два месяца наторговал деньжат, как он теперь выражался, и домой засобирался. Жалко расставайся, привыкли к нему, да ничего не поделаешь. Малые детки его голодные сидят. Надобно и о них позаботиться.
- Ну, прощай, Чуркис. Жаль расставаться, вряд ли когда свидимся, а если вдруг нужда какая, так приходи, поможем.
- Мефодий Лукич, я тебе за постой заплатить хочу. - гость полез в карман.

- Не стоит, ты нам хлопот не доставлял, а только радовал гостинцами и общением - отвечал хозяин. Так и ушел странник. Думали, навсегда. Потихоньку стали забывать о нем. Но вдруг весной, когда сошел снег и подсохли дороги, остановилась возле той же южной калитки старенькая машинёнка. И каково было удивление и радость хозяев, когда из неё вдруг вырос никто иной, как Чуркис. - Заходи! Заходи в дом, - радостно зазывала его Анастасия Степановна.
- Да, я не один, с семьёй своей.
- Ну так что же, заходите все. Всем рады будем. - Чуркис что-то пробормотал на своем языке. Из машины вышла его жена. Анастасия Степановна заметила, что та беременная. За ней два мальчика и две девочки. Очень похожие друг с другом и на родителей. Такие же чернявые, приветливые и воспитанные. - Оставайтесь у нас! - в один голос заговорили хозяин с хозяйкой. - Дом большой, поместимся.
- Да, большое спасибо вам. От гостеприимства не откажемся, но в доме будет шумно, мы вам мешать будем. Да и себя неловко чувствовать, - заявляет гость. - Поэтому прошу у вас разрешения занять одну из ваших многочисленных построек. Мы её утеплим, поставим печку, а весной будущего года, если будет на то воля Всевышнего, война у нас на Родине закончится, да кое-какие средства добудем за год, то уедем к себе.
- Да, ради бога, любую, какая вам приглянется, занимайте.
- Только вот что, я-то вас хорошо знаю и очень уважаю, да жена моя недоверчивая, говорит, а если посреди зимы вы нас выгоните на снег, на мороз лютый, пропадем ведь, да и деньги, вложенные в ремонт и утепление жилья, прахом пойдут. Не для меня, для успокоения жены, дай мне, уважаемый Мефодий Лукич, расписку в том, что этого не будет, а то она меня заест, заклюет. А когда в семье скандалы, то не до работы, не до заработков, не до жилья, да и сама жизнь не в радость. Захмелевший от привезенного гостем вина и от таких речей приятных, раздобревший хозяин пишет: "Я, Мефодий Лукич Славянцев - хозяин сего дома и всей прилежащей к нему земли, даю расписку Чуркису и его семье в том, что они могут жить на моей земле, сколько захотят и ни в чем я их упрекать и притеснять не буду". Почесал затылок и говорит: - Ну, в знак доверия к тебе и для полного успокоения твоей бабенки допишу: "Если мои прямые наследники вследствие какого-либо случая не смогут мне унаследовать, то пусть все останется Чуркису и его детям", - расписался, поставил дату и отдал. С утра гости взялись за дело, наняли плотников, каменщиков, печника. Те за месяц амбар перестроили в дом. Перешли гости туда жить. Жили тихо, целыми днями где-то пропадали, иногда приезжали к ним родственники, то по одному, то целыми семьями. Поживут немного у Чуркиса, потом снимут себе какой-нибудь дом или квартиру, да и уходят. Некоторые из них стали покупать дома в округе. Народ-то наш, вымирает. Молодежи мало. Домов пустых много стоит. Бывали случаи и неправедного захвата жилья чуркисанцами, но как-то тихо, мало кто знал об этом. До Лукича если и доходили такие слухи, так он отмахивался - мол, меня не трогают, а до остальных мне дела нет. Своя рубашка ближе к телу. И Арнольда удерживал - живи тихо, никому не мешай, не влезай, нас это не касается.. Между тем шли годы. Лукич и Степановна дряхлели. Дети росли, взрослели… У Чуркиса родились ещё двое сыновей, Мефодий Лукич не вмешивался в дела теперь уже соседа, но знал, что тот ездит по окрестным деревням, у местных жителей почти даром скупает картошку, капусту, морковь, молоко, масло, которые в три цены на городском рынке перепродаёт его жена. Все в семье Чуркиса были при деле. Дочери всегда были дома, хозяйство вели. Младшие сыновья ходили по рынку и по оживленным дорогам - милостыню собирали. Старшие обворовывали зазевавшихся на рынке баб да пьяных мужиков, трезвых побаивались. Так Чуркис из нищего путника постепенно превращался в достаточно состоятельного, оседлого жителя их села. В Чуркисан он уже не собирался, хотя война там давно закончилась, но и здесь своим жильем он почему-то обзаводиться не спешил. Лукич об этом речь не заводил, пускай живет, места хватит.
Однажды уехала в город к врачу и заодно на рынок, Анастасия Степановна. Уехала и не вернулась. Стали искать. Искали день, искали два, на третий нашли убитой и ограбленной в лесу, недалеко от райцентра. Поговаривали, что люди видели как она села в попутную машину к чуркисанцам. К тому времени их понаехало и расплодилось достаточно много. Мефодий Лукич обращался в милицию, но тщетно. Милиция упорно искала убийц, но и еще упорнее их не находила. Что не найдут никогда, Лукич понял, когда это дело передали следователю-чуркисанцу. Теперь они присутствовали везде: в милиции, в прокуратуре, в суде, администрациях различных уровней, и в депутатах тоже попадались. Народ наш доверчивый. Кто себя в начальники ни предложит, за того и голосует, несмотря ни на род-племя, ни на прошлые дела кандидата. Лишь жадно слушая и веря всяким его обещаниям. А чиновники и того хуже - все продажные. Вот и поналезли вчерашние гости во власти разные: местные и государственные. "Ворон ворону глаз не выклюет", - наконец-то дошло до Мефодия Лукича. Тупик. Безысходность. От всех этих переживаний слег Лукич - заболел. Лежал и думал: а ведь он сам во всем этом виноват, и виноват два раза - первый раз, когда плохо работал, будучи большим начальником, и тем самым способствовал перевороту в стране и её развалу, вызвавшему войну в Чуркисане. Второй раз, когда впустил в свою страну первого чуркисанца, ведь именно он протоптал своим собратьям тропинку на Русь святую, теперь и Русью-то её можно называть с натяжкой, не говоря о святости. Здесь нерусский дух, здесь нерусью пахнет! Так размышляя, задремал, забылся, потерял сознание бедный, больной хозяин. Очнулся от возни-шума в передней комнате. Вдруг открылась дверь, в ней Арнольд с остеклевшими глазами. - Отец! они.., - только и успел сказать, упал на грудь. Увидел несчастный отец рукоятку ножа, загнанного под левую лопатку сына. В мгновенье за Арнольдом заскочили старшие сыновья Чуркиса, вслед с достоинством вошел сам Чуркис, холодным взглядом показал сыновьям на Инессу, сидевшую у изголовья отца. Те с радостными визгами бросились на девушку, похотливо разрывая на ней одежду, потащили бедняжку в дальнюю комнату. - Зачем? - Только и смог прошептать старик. У него уже отнималась речь. - Лукич, это самая большая ошибка в твоей жизни, - отвечал его давний гость и достал из грудного кармана пиджака старую, пожелтевшую расписку. "Нет, не эта" - пришла в голову мысль. И вспомнил Мефодий Лукич о своих не родившихся детях. - Ах, если бы они родились да выросли! Было бы у меня детей не меньше чем у Чуркиса. Отстояли бы мы отчину, как с древнейших времён это делал род наш Славянцевых.
И испустил дух.

[Азог]

Да, измельчал род Славянцевых, а в старину-то как было хорошо:
. В древности почитание престарелых сородичей проявлялось у обитавших на территории СССР народов весьма своеобразно. Например, древнегреческий историк Геродот, живший в V веке до н. э., свидетельствует:

— Никакого предела для жизни человека они не устанавливают. Но если кто из них доживает до глубокой старости, то все родственники собираются и закалывают старика в жертву, а мясо его варят вместе с мясом других жертвенных животных и поедают. Так умереть — для них величайшее блаженство. Скончавшегося же от какого-нибудь недуга они не поедают, но предают земле. Считается несчастьем, что такого покойника нельзя принести в жертву...



Конечно же, было так очень и очень давно, но существуют и более поздние свидетельства точно такого же отношения наших предков к своим состарившимся родителям. Когда в I веке н. э. апостол Андрей Первозванный прошел с юга на север по пути «из варяг в греки», этот эпизод его жития назван был византийскими летописцами «путешествием в страну человекоядцев». А в XIII столетии, когда всю нашу страну с запада на восток пересек францисканский миссионер Гильом Рубрук, книга его воспоминаний пополнилась главой «О разных народах тех стран и о тех, кто имел обычай есть своих родителей»:



Древнерусские летописи неопровержимо свидетельствуют, что еще в XI веке на окраинах Киевской Руси тамошние волхвы «избиваху старую чадь по дьяволю наоу-ченью». «Есть старый — убил бы его, нет старого — купил бы его». В этой русской пословице также содержится рудимент воспоминания о ритуальных языческих убийствах стариков. Владимир Мономах, великий князь киевский, сокрушался, что приступает к созданию своего «Поучения», как тогда говорилось, «сидя на санех». Оказывается, в дохристианской Руси не имели обыкновения дожидаться, когда старый человек умрет в своей постели, а усаживали его еще живого в зимнюю пору на санки-салазки и спроваживали «на тот свет», спуская ночью с горки в овраг.

О приготовлении человека к смертному своему часу и теперь еще бытует выражение «навострил салазки». А, жалуясь на семейные свои неурядицы, пожилые люди и по сей день обычно сетуют, что молодежь их «поедом ест». http://www.zdorovayasemya.ru/28-41.htm
Вот еще ради интереса почитать можно http://all-ebooks.com/2009/08/23/60713- ... vnikh.html

[Аристарх]

А вот еще интересное сообщение. http://www.etotupo.ru/index.php?newsid=80 - "неверных" там почти не осталось. И что дальше?

[Азог]

"стрельба из пейнтбольных орудий - только начало действий инициаторов по противоборству не ношения платков девушками." Гыы-ы, как я люблю читать произведения борзописцев ничего тяжелее ручки в руках не державших Орудие - это пушка. А пейнтбольное оруЖие называется маркер Посмотреть бы как они из машины в движении из этого шмальнут http://www.topgun.ru/technews/000051.htm или даже http://exclusio.ru/573/. Я бы сразу платок надеть согласился.

[Аристарх]

Самое интересное, КТО этим занимался. http://www.police-russia.ru/showthread.php?t=42820